Жизнь Sahar! 

Большое интервью The Mag с фронтменом группы Sahar Анваром Джураевым

В конце девяностых и начале нулевых Sahar были, пожалуй, единственной группой в Узбекистане, которая выглядела так, будто случайно телепортировалась сюда из золотой эпохи MTV: длинные волосы, кожаные штаны, цепляющие гитарные риффы и меланхолично-звонкий голос Анвара Джураева. Yomg’ir стала песней, ушедшей в эпос целого поколения — от Хивы и Бухары до Ферганы и Андижана. 

Взлёт Sahar был стремительным: группа звучала из каждого магнитофона и собирала все премии, но в начале нулевых индустрии шоу-бизнеса как таковой в Узбекистане не существовало. В 2004 году фронтмен Анвар Джураев принял решение переехать в Алматы — по его собственным словам, с 50 долларами в кармане.

В 2022 году группа вернулась в Ташкент и после 17-летней «командировки» переживает вторую волну популярности у себя дома. Творчество Анвара Джураева прошло проверку временем: из юного рок-идола миллениума он превратился во взрослого разностороннего артиста, сумевшего органично пережить сразу несколько эпох — от кассет и музыкальных телеканалов  до миллионов просмотров на YouTube и в Instagram и роли наставника в шоу «Голос».

В интервью The Mag Анвар Джураев вспомнил период становления Sahar, рассказал о жизни в Казахстане, новой волне популярности группы и о том, как за двадцать пять лет изменились музыка, мода и сам шоу-бизнес. 

Нам было о чём поговорить.

«Если тебя нет в социальных сетях — тебя нет вообще»

О возвращении Sahar в Узбекистан, социальных клипах и духе времени

— Расскажите, чем сейчас живёте, дышите, какие проекты планируются на лето?

— Планы у нас грандиозные — несколько коллабораций. Точно могу сказать, что с Konsta скоро выйдет трек. Синергия рэпа и рока, речитатива и лирики. Это будет уже наш второй фит. Первый, Yashagim kelar, был посвящён проблеме дорожного движения.

— Весьма актуальная тема.

— В клипе мы задействовали реальных людей, пострадавших в ДТП. Хочется петь не только про «умираю, плачу, люблю, не могу», но и нести пользу обществу, обращать внимание на существующие проблемы и вносить свой посильный вклад в их решение.

— Кстати, как с дорожным движением в Алматы по сравнению с Ташкентом?

— В Алматы получше, потому что там раньше начали воспитывать водителей: штрафы, камеры, жёсткие меры. Но у нас тоже к этому всё идёт. Когда каждый лихач заплатит штраф в 5–6 миллионов сумов, он успокоится — желание нарушать отпадёт само собой. 

Могу об этом рассуждать, потому что сам за рулём, но вожу спокойно: со мной семья, дети — я не вправе рисковать. Лихачество, выпендрёж на дорогах — это точно не моё.

— Помимо трека про дорожное движение, у вас есть и другие социальные проекты?

— Да, совместно с ЮНИСЕФ мы делали песню Ayol — против домашнего насилия. Ещё одна большая и актуальная для общества тема. Думаю, мы внесли позитивную лепту: песня людям понравилась. Более того, в один момент начался стихийный флешмоб: несколько тысяч женщин отметили мужей в комментариях. Я аж напрягся: вдруг какой-нибудь муж обидится на такую народную славу и будет поджидать меня за углом! Но если серьёзно, этому нужно уделять большое внимание, снимать социальные ролики, клипы, писать песни. Я лишь поддерживаю усилия государства: законодательство у нас уже хорошо работает в этом направлении, оно ужесточается, женщины всё больше чувствуют свою защищённость.

— Как сейчас с графиком у группы?

— Очень плотный. Сезон мероприятий, свадьбы, концерты — разрываемся. Участвую в нескольких масштабных проектах — один из них Ovoz (официальная франшиза The Voice) на Zo’r TV. Подсвечиваю активность в соцсетях. Я чётко понимаю, что, если тебя нет в социальных сетях, тебя нет вообще — нужно всеми силами стараться присутствовать там.

 «“Вот в наше время…” — это самое плохое сравнение из всех возможных»

О шуме в соцсетях, конкуренции в эпоху алгоритмов и о том, сможет ли ИИ заменить человеческую «неправильность»

— Если бы социальные сети существовали на рубеже 1990–2000-х, как бы это повлияло на Sahar?

— Облегчило бы всё. Сейчас ты выставляешь ролик — и его сразу могут увидеть  два, три, пять, десять миллионов человек. А чтобы десять миллионов посмотрели наш клип в 90-х, мы должны были пять лет крутить его по телевизору, тиражировать на кассетах и компакт-дисках. Это было очень тяжело. А сейчас очень легко — поэтому звёзды быстро становятся популярными. Правда, так же быстро и угасают.

— Мне кажется, многие в эпоху алгоритмов становятся звёздами случайно — в отличие от вашего времени, где была честная конкуренция талантов.

— Совершенно верно. В то время, если ты сделал плохую песню, тебе сразу говорили, мол, слушай, имей совесть, ты что делаешь — иди пару лет позанимайся вокалом, пару лет потрудись, посочиняй. Её просто нигде не ставили в эфир, она обрубалась в зачатке. А сейчас очень много фриков, которым неважно — плохо, хорошо, уместно, неуместно, смотрят, не смотрят — всё равно всё выкладывают в социальные сети. Много ненужного шума, треш-контента. Появляется певец, «бомбит» Instagram, ходит по всем мероприятиям — и всё: за три года у него уже дома, машины, бизнесы. За два–три года он сделает такое состояние, какое артисты старой школы зарабатывали за 20–30 лет карьеры. Я в данном случае говорю о ребятах, не обделённых талантом. Сегодня вообще супербыстрое время везде, во всём мире: ты должен быстро «давать» песни, контент, светиться в соцсетях, всё успевать. Если ленишься, ты просто остаёшься на задворках. 

— Как вы относитесь к self-made артистам? Возьмём того же Imanbek: парень сделал за пару часов ремикс в FL Studio — и получил «Грэмми». Нет ли здесь ревности поколений: если раньше нужно было танком переть вперёд, чтобы пробиться, то сейчас возможностей для этого несравнимо больше?

— Присутствует, конечно, такой момент, когда артисты постарше говорят: «Вот это плохо, вот в наше время…» Это самое неудачное сравнение из всех возможных. У каждого времени есть свои герои, свои прекрасные и свои плохие стороны. Сейчас тоже появляется очень много отличной музыки, хитовых песен, классных клипов, крутого контента. 

И ведь так было всегда: когда появились Beatles и Rolling Stones, их тоже никто поначалу не воспринимал всерьёз. Говорили: что это такое вообще? Это же просто четыре волосатых парня, играющих непонятно что. Вот Синатра — настоящий артист, вот это музыка. Потом, уже после Beatles, про новых артистов говорили то же самое: битлы — эталон, а это что такое, как можно так играть, так одеваться — кому может понравиться Nirvana, гранж?!

Не люблю занудствовать по этому поводу. Считаю, что классно, когда ты можешь легко организовать домашнюю студию, пробовать, экспериментировать и всё тебе доступно. Это нормальная эволюция музыки. 

— А как вы относитесь к искусственному интеллекту? Появляется всё больше ИИ-артистов — это полезный инструмент или мир идёт куда-то не туда?

— Полезный инструмент, но я всё равно считаю, что ИИ не заменит творчество. Мы делаем песни — и нормальные слушатели, которые разбираются в музыке, сразу чувствуют, когда что-то не то. ИИ никогда не заменит душу и в хорошем смысле слова неправильность исполнения — он пластиковый, стерильный. А вся прелесть музыки — в её неправильности.

«Тяга к перевоплощению у меня была всегда»

От юношеского рок-максимализма — к взрослому шоу-бизнесу

— Вы как артист пережили несколько этапов эволюции и в музыке, и во внешности. В ранних клипах — что-то от Стивена Тайлера, Вилле Вало… Кто вдохновлял вас в плане звука и образа?

— Мы всегда говорили: настоящая музыка — рок-н-ролл, остальное всё не то. Вы в точку попали сравнением с Aerosmith — запоем слушали их пластинки, Тайлер — один из моих героев. Многое слушали: Def Leppard, Deep Purple, Pink Floyd, Lenny Kravitz, тех же Beatles, Rolling Stones, Nirvana, о которых мы уже говорили. Мы поглощали их альбомы и поражались тому, насколько это круто и как три–четыре парня могут создавать такие монументальные произведения. Хотелось сделать что-то такое же крутое. Мы стремились не к простоте, а к усложнению музыки. А сейчас музыка простая везде: и в роке, и в R&B, и в попсе, и в рэпе, и во всём.

Тяга же к перевоплощению у меня была всегда. И на заре карьеры, и до сих пор. Я даже представлял образы Ленни Кравица и Роберта Дауни-младшего в программе «Один в один». 

— На YouTube встречается немало комментариев в духе: «Sahar — первые и последние рокеры в Узбекистане». Почему, на ваш взгляд, после вас так и не появился рок-артист подобного калибра?

— Думаю, потому, что это не нужно было людям в таком виде. Да и мы сами совершенно не думали о монетизации и обогащении — были уверены, что всё это само приложится. Мы думали: главное — творчество, а всё остальное само придёт. Свой самолёт с эмблемой на борту, как у Guns N’ Roses, лимузины… Мы, конечно, очень сильно ошибались. Монетизируем творчество только сейчас, спустя 25 лет. Справедливость торжествует.

— Но песни же были суперпопулярными…

— Песни классные, но никто не знал, что с ними делать — на каких мероприятиях исполнять, в какой формат упаковывать. Концертного рынка просто не существовало.

— Вы сами говорили в одном из недавних интервью, что шоу-бизнеса как такового в Узбекистане до сих пор нет — у нас корпоративно-свадебная индустрия.

— Я и сейчас так думаю. Но появляются прецеденты: есть ребята, которые совершенно не настроены на свадьбы, — тот же Konsta, Lola и много других. Они дают концерты, зарабатывают на рекламных интеграциях и на турах двести–триста тысяч долларов в год. И этого достаточно, чтобы заниматься творчеством, отлично себя чувствовать и закрывать бытовые вопросы. Это классно! А в наше время такого не было совсем: ты или нищенствовал, или пел на свадьбе. Но идея горела, и рок-н-ролл не отпускал.

«Принципу Live fast, die young! я предпочёл заботу о себе»

Анвар Джураев — о выгорании, дисциплине, чекапах и ответственности перед людьми, которые от тебя зависят 

— Был ли момент, когда вы осознанно оставили образ жизни рок-звезды и стали человеком, который следит за своим телом и духом?

— С возрастом это неизбежно. Уже не можешь вести беспечный образ жизни — не спать по трое суток, тусоваться и потом играть три концерта подряд. И перед тобой стоит выбор: или ты и дальше живёшь по принципу Live fast, die young!, или же ты начинаешь заботиться о себе — и продолжаешь творить и выступать ещё долгие годы. А это напрямую влияет на качество выступлений. Когда ты даёшь двухчасовой живой концерт, ты должен поддерживать голос в норме, поддерживать фигуру, двигаться эти два часа по стометровой сцене. И при этом выдавать энергетику залу, который всё чувствует. Выйдешь в плохом состоянии — все уснут и скажут: что за концерт вообще!

Стараюсь действовать превентивно. Например, когда я немного «поднабрал», по совету моего эндокринолога Ферузы Хайдаровой (доктор медицинских наук, профессор, председатель Ассоциации эндокринологов Узбекистана, главный врач клиники Vitamed Medical. — Прим. ред.) включил терапию пептидами, Semavic Next, который помогает контролировать аппетит и сбрасывать лишние килограммы. Каждый год прохожу расширенные чекапы, слежу за питанием, принимаю витамины. В общем, стараюсь делать всё для того, чтобы поддерживать здоровье и физическую форму в надлежащем состоянии.

— А если неприятности и всё валится из рук — есть какие-то лайфхаки, чтобы собраться и выйти на сцену, когда энергии внутри совсем нет?

— Самый большой лайфхак — это ответственность. Ответственность за близких, за команду. Представьте, если Расулу-ака (менеджер Sahar. — Прим. ред.) я скажу: «Ой, я сегодня не в духе, отмени-ка концерт, я полежу, чуть-чуть в себя приду» — и так три–четыре раза… Да у нас концертов больше не будет! В команде около пятнадцати человек: музыканты, менеджеры, клипмейкеры, контентмейкеры. Все работают, все зависят от наших выступлений. Невозможно сказать: нет, я не выйду на концерт. Есть фронт работы, который ты обязан сделать, — и ты делаешь. 

Опять же, и счета сами себя не оплатят. Семью надо кормить. Следить за здоровьем, выглядеть на уровне. Всё это — расходы. Ну и самая большая мотивация — берёшь свежий выпуск Forbes, смотришь и, если тебя там нет, говоришь себе: «Дорогой, х*****ь дальше». 

Ты должен быть на плаву, иначе тебя просто сметут: голодной молодёжи очень много — творческих, амбициозных, которые хотят найти своё место под солнцем. Поэтому или ты голоден, или ты съеден.

— Как восстанавливаетесь после особенно тяжёлых дней, концертов?

— Сон, отдых. Причём отдых для меня — это не обязательно тишина и одиночество. Я могу отдыхать, просто выйдя с детьми куда-нибудь. Они играют, тусуются, шумят, едят, бегают туда-сюда — и я кайфую. Мне это доставляет искреннее удовольствие. Ещё в последнее время увлёкся конструированием — бумажные модельки, самолётики, поезда, машины. Купил большие книги с выкройками, сижу и клею. Вот это прям мозг отдыхает по-настоящему! И детей заодно отвлекаешь: они смотрят, как ты всё это делаешь, и тебе кайф вдвойне. Мужчины же никогда не вырастают, всегда остаются детьми — может быть, потому, что в наше время не было таких крутых игрушек. 

«Если бы я не стал музыкантом, стал бы дизайнером»

О том, как музыка формирует вкус в одежде и почему оверсайз победил узкие джинсы нулевых

— Шли годы, вы наблюдали за веяниями моды и музыки. Нулевые — неформальность стала нормой, тяжёлый гламур. Десятые — свэг, хипстеры, возвращение кэжуала. На дворе уже 2026-й, а неизменно одно: вы на стиле. Из каких веяний формировался ваш нынешний образ?

— Это происходило постепенно, с возрастом. Думаю, что главным образом в Казахстане. Мы много работали в сегменте каверов, и там нужно было выглядеть прилично — это дисциплинировало. Параллельно я начал слушать совершенно другую музыку — Simply Red, Джорджа Майкла, Сэма Смита, Стиви Уандера. И я заметил, что музыкальные предпочтения начали формировать вкус в одежде. Плюс общество, возраст, среда, в которой мы работали, — всё это вместе меняло и стиль одежды, и стиль поведения. Нас стали приглашать к серьёзным людям — и там нужно было выглядеть роскошно. Пошли костюмы, галстуки, появился лоск. Стиль эволюционирует всегда: то, что было модно в 2001–2007-м, сегодня уже совсем неактуально. Вот, допустим, сейчас царит оверсайз: тебя обсмеют, если придёшь в узких джинсиках и узкой футболочке с открытым животом. А раньше это было сплошь и рядом. Теперь все носят оверсайз, широкие штаны — и не надо заботиться о фигуре.

— Мне кажется, это прикольно — в последние годы такой микс стилей, субкультуры перемешались. Глянешь на многих рэперов — вылитые металлисты: длинные чёрные волосы, футболка Metallica. Рэперы похожи на рокеров, рокеры похожи на рэперов. Кстати, раз уж мы говорим про стиль, вы упоминали, что хотите запустить собственную линию одежды. Эта идея всё ещё актуальна?

— Если бы я не стал музыкантом, стал бы дизайнером — это точно. Мне очень нравится «анализировать» одежду, что-то менять, искать новые решения. Вдохновляет стиль Ленни (Кравица. — Прим. ред.): он постоянно балансирует между элегантным и чем-то неожиданным. Лаконичный, простой — и в то же время безумно стильный. Так что да, идея актуальна. Дизайнерская коллаборация с группой Sahar — звучит же?!

— Сто процентов. А на какую аудиторию это было бы рассчитано?

— Как Balenciaga, как All Saints — без возраста. Чтобы и восемнадцатилетний нашёл там что-то своё, и пятидесятилетний стиляга. Это точно было бы без стразов, без каких-то странных решений вроде одного длинного рукава и одного короткого. Классно, практично, комфортно и стильно — вот моя формула.

«В последнее время покупаю только Kuboraum»

Любовь к брендам / как оценивает потенциал узбекской моды / что в плейлисте

— Не буду повторять вопросы, которые задавали другие журналисты про Казахстан. Но всё-таки — 17 лет жизни. Что это время дало вам помимо музыкального и житейского опыта? С чем вы вернулись?

— Основная причина возвращения — это изменение всего. Узбекистан совершенно сменил траекторию и взмыл вверх, как ракета. Из Казахстана это невозможно было не заметить, все вокруг говорили: какие реформы, какие классные изменения происходят! Это и стало первоначальной причиной. А Казахстан дал нам всё. Там я заработал свои первые хорошие деньги, нашёл всё, о чём может мечтать молодой человек: первые Brioni, Tom Ford, айфоны, купил первую машину, квартиру, дом.

— Кстати, не могу не спросить про очки. У вас их очень много, и все стильные. Есть любимые бренды или берёте, что понравится?

— В последнее время покупаю только Kuboraum. Берлинская фирма, делают итальянцы — очень интересное сочетание. Ещё нравится Mykita и IC! BERLIN. Вот эти три бренда — мой топ-3.

— У узбекской моды сегодня есть собственный характер? Есть дизайнеры, которые вам интересны?

— Узбекская мода сейчас шагает уверенными шагами по всему миру, и я считаю, что у неё большое будущее. Наш принт уже используют крупнейшие мировые дома — Missoni, Hermès. И это только начало. Сейчас появляются потрясающие дизайнеры, делающие чапаны, корсеты, стильные безрукавки — настоящие произведения искусства. Мир открывается Узбекистану, Узбекистан открывается миру — мы показываем своё и берём лучшее оттуда. 

— Какой местный артист стал открытием для вас за последние лет пять?

— Konsta — однозначно. И Farukh Fazel — считаю его по-настоящему большим артистом с большим будущим.

— Какой музыкальный стиль в мире недооценён и заслуживает большего?

— Регги и инди. Есть, конечно, выдающиеся артисты в этих направлениях — тот же Shaggy. Но я считаю, что потенциал жанров реализован далеко не полностью. 

— Если бы вы сравнили свой образ с музыкальным жанром, как бы вы его назвали?

— Поп-рок. 

— А если говорить о конкретных исполнителях — что сейчас в плейлисте? Что слушаете в дороге?

— Я прямо сейчас могу открыть. Смотрите (открывает плейлист. — Прим. ред.): Phil Collins, Eurythmics, Lifehouse, Stevie Wonder, Dire Straits, Radiohead, Toto, Supertramp, Simply Red, Coldplay… И Бритни Спирс у меня есть, представляете?! (Смеётся.)

— Guilty pleasure!

— Ещё я полюбил кантри. Trace Adkins, Toby Keith — это прям что-то особенное. Кантри — классный жанр, кстати ещё один из недооценённых.

Блиц

— Где заканчивается свобода самовыражения?

— Там, где есть рамки.

— Deep Purple или Aerosmith?

— Aerosmith.

— Black Sabbath или Rolling Stones?

— Rolling Stones.

— Sting или Robbie Williams?

— Sting.

— Моцарт или Бах?

— Моцарт — повеселее.

— Песня «Дождь» Батыра Шукенова или «Дождь» Анвара Джураева?

— Я было хотел выбрать свою песню, но хвалить себя — моветон. Честно говоря, я вообще не слушаю свои песни. Только если в студии — проверить сведение, балансы, как сделано. И всё. Так что выберу Батырхана. 

Батыр был гениальным исполнителем, безумно творческим человеком, а ещё примером скромности, обаяния, воспитания, поведения на сцене. Таким должен быть настоящий артист. Я горжусь тем, что был знаком с ним лично. 

— Сыграть концерт на Woodstock или на Glastonbury?

— Woodstock. Там начинал Joe Cocker; Red Hot Chili Peppers дали один из самых потрясающих своих концертов. Woodstock открыл миру очень много артистов — во всей красе. 

— Последняя дорогая вещь, которую купили и не пожалели?

— Вот машину купил на прошлой неделе — Mercedes EQS. И точно не жалею! (Смеётся.)

Если бы вы оказались на необитаемом острове и могли взять с собой только один альбом — чей бы это был?

— All This Time Стинга.

— В чём смысл жизни?

— Смысл жизни… (Задумался.) Предназначение. То, кем ты являешься в этой жизни, что ты в неё привносишь и что оставишь после себя.

На правах рекламы